Фантазии на тему стройбата.

Зрителю, постоянно живущему в Нью-Йорке, трудно оценить гастрольный спектакль россиян вне контекста работы того или иного режиссера или шире - театра. И все же два спектакля главного режиссера этого театра Льва Додина - "Звезды на утреннем небе" и "Гаудеамус", которые мне удалось посмотреть с разрывом в 6 лет, дают основания для некоторых обобщений. Могу себе представить, какое впечатление произвели бы "Братья и сестры", этот реквием по российскому крестьянству, но ньюйоркцам роковым образом с этим спектаклем не повезло: в 86-м году он "застрял" в Канаде, а недавно он побывал на американском континенте, но... в Сент-Луисе.

В смелости Додину не откажешь. В гражданском мужестве - тоже. Возглавив театр в 1983 году, Лев Додин безбоязненно касается самых болезненных тем советской действительности. Додин - пессимист, который, однако, очень хотел бы быть оптимистом.

"Мы живем в кризисное время, - говорит он. - Я ставлю спектакль, и для меня это важнее того, что я могу сказать словами. Мы живем в очень опасное, трагическое, тревожное время. Мне кажется, что мы катастрофически недооцениваем непредсказуемость этого времени".

Над спектаклем "Гаудеамус" по повести Сергея Каледина "Стройбат" Додин начал работу еще когда повесть лежала в редакции "Нового мира", ожидая решения своей участи. Додин не стал дожидаться ни выхода повести в свет, ни резолюций реперткома, худсовета или обкома: он сделал инсценировку и в 1990 году поставил спектакль. Победителей не судят. Он знал, что уже выпущенный спектакль закрыть гораздо труднее, чем еще не сделанный. Все -таки, что ни говорите, а времена меняются.

В безвременье, когда режиссеры страдают от отсутствия пьес, когда драматурги пребывают в состоянии творческого столбняка, Додин сам, своими руками создает репертуар. Он обладает даром предвидения, и не его вина, что самые его худшие предчувствия сбываются. Когда он начинал работу над "Гаудеамусом", коррупция и распад армии еще не были столь вопиюще очевидны. (Кстати, армейские чины делали все, чтоб повесть Каледина никогда не увидела света). Но, как было уже сказано, времена меняются. Раньше писателей запрещали, теперь их убивают.

Когда показушная "дружба народов" еще была в арсенале советской пропаганды, и карабахский конфликт еще казался случайным и локальным, Додин уже предчувствовал стихийную, страшную (еще более - от долгого подавления) межнациональную ненависть и слепую вражду всех ко всем.

"Когда мы выпускали этот спектакль, - вспоминает Додин, - нас упрекали, что мы слишком мрачно смотрим на вещи, что события развиваются, в общем, позитивно и не стоит обострять ситуацию.

Другим, напротив, казалось, что мы непозволительно легкомысленно относимся к понятиям, еще недавно священным для советского человека. Так всегда было на наших спектаклях: одним было страшно, другим - смешно. Недавно мы выпустили спектакль "Клаустрофобия". Премьера была в Париже, потом - в Петербурге. И снова нас упрекают в пессимизме. Я очень рад был бы оказаться неправым, но, думаю, что этот спектакль еще очень долго будет актуальным".

Режиссер запретных тем, Додин ставит спектакль о проститутках, которых в прогрессивном советском обществе не было, потому что им не положено было быть. Он ставит спектакль о "непобедимой и легендарной", показывая ее, как она есть. Он ставит спектакль о том, как уничтожали становой хребет российского крестьянства, он не уходит в мелкотемье, не прячется в спасительную классику(хоть и не чуждается ее). Он ведет разведку боем и принимает огонь на себя.

"Гаудеамус" - это не спектакль об армии. Это - спектакль на материале армии о жизни, о homo sapiens, с его пагубной тягой к разрушению и саморазрушению. В отличие от адептов социалистического преобразования общества, Додин не считает человека продуктом среды. Напротив, он считает общество продуктом человеческой деятельности, во многом определяемым природой человека. Таким образом, он перекладывает главную ответственность за состояние общества на плечи человека. И тут "венец творения", увы, предстает не в лучшем виде.

Строительный батальон, с его пьянством, развратом, коррупцией и жестокостью - это ячейка советского общества. Но это и ячейка современного мира, пораженного ненавистью, жаждой убийства, продажностью, наркоманией и алкоголизмом. Американцы не то еще показывают о своей стране и своей армии (достаточно, вспомнить фильм "Несколько хороших парней", не думаю, однако, чтобы у авторов этого фильма были неприятности с Пентагоном). Общность, универсальность проблем обеспечивает театру успех у зарубежных зрителей. Идеальных обществ нет. Россия - не исключение, но там симптомы болезни носят особенно злокачественный характер.

Советская реальность так сюрреалистична, что превратить её а театр абсурда Додину ничего не стоило. Нелепые сцены заучивания устава и строевой подготовки почти буквально списаны с натуры, и при этом доведены до полного идиотизма. Лейтенант, сам горький пьяница, учит солдат законам товарищества: "Первое дело - не бросать товарища в беде, а уж если бросил, то переверни на живот, чтоб не захлебнулся в собственной блевотине". Бесконечно, на разные лады повторяемая эта сентенция вызывает адекватную реакцию зрительного зала, где в основном сидят американцы. Театр много гастролирует.

За десять лет он изъездил всю Европу: трижды побывал в Англии и Шотландии, во Франции, в Германии и получил огромную и единодушно восторженную прессу. Однако свой и театра международный успех Додин оценивает, всего лишь как "побочный продукт". Отдавая должное скромности режиссера, заметим, что гастроли - это еще и огромная затрата душевных и физических сил, не говоря уже о расходах. Додин не признает облегченных, "выездных" вариантов своих спектаклей, не приемлет плохих, необорудованных залов. Спектакли в Нью-Йорке проходили в прекрасном здании Бруклинской музыкальной академии. Они были субтитрованы, был выпущен специальный номер журнала "Bambill", посвященный гастролям Малого драматического. К тому же режиссер везёт всю занятую в спектакле труппу и вспомогательный состав - несколько десятков человек! Найти спонсоров для таких многолюдных гастролей не так-то просто. Нынешние гастроли Малого драматического по Америке субсидировало несколько компаний, в том числе АТ&Т - главный спонсор.

Думаю, что несмотря на точную реакцию зрительного зала, американцы не до конца разобрались в реалиях советской жизни. В спецвыпуске журнала " Bambill ", например, объясняется, что такое - "строительный батальон". Там говорится, что солдат строительного батальона обеспечивается едой, униформой и получает в месяц за свою работу 7 рублей 40 копеек (по тогдашним ценам). А работу ему приходится выполнять самую грязную и тяжелую, часто ничего общего не имеющую со строительством военных сооружений. Например, чистить солдатские туалеты. Таким образом, читателю (и зрителю) становится понятно, что это просто узаконенный государством рабский труд. От того, как будут вычищены солдатские сортиры, часто зависит судьба солдата. Садист-командир, проверяющий качество работы белым носовым платком, может не пустить его в увольнительную, а то и в "дембель".

Балансируя на грани реальности и абсурда, ведет Додин свои "импровизации", их всего 19, к мажорному финалу, под чудовищную по мешанине фонограмму. "Битлы" сменяются симфонией си минор Моцарта, а та, в свою очередь, - оперой Чайковского "Евгений Онегин", которого вытесняет студенческая песня "Гаудеамус игитур", за которой следует бравурный марш и песенка военных лет "Синий платочек". Каким безупречным музыкальным вкусом надо обладать, чтоб соединить в одной партитуре эти несоединимые элементы! И как тут не подивиться универсальности актеров, не только прекрасно двигающихся, но и играющих на духовых инструментах, а если понадобится - то и пальцами босых ног на рояле.

Спектакль "Гаудеамус" родился как выпускной спектакль студентов первого курса. Половина его участников уже студенты шестого курса театрального института, вторая часть труппы - молодые дипломированные актеры. Спектакль молодежный, и можно только порадоваться за исполнителей, прекрасно играющих сложные эксцентрические, на грани гротеска, роли. Я сознательно не выделяю кого-либо из них, потому что вся труппа работает отлично.

Метафорическое мышление Додина в какой-то мере питается фольклором. В сценке "Урок музыки" солдат Богдан приходит к библиотекарше на урок музыки. Откуда-то сверху спускается настоящий рояль (который, как известно, всегда вовремя оказывается в кустах) и ученик, правда не без труда, соблазняет учительницу. Поскольку кроме рояля на сцене ничего нет, они взбираются на крышку, но им мешают тросы, которыми обвязан рояль. (Как не вспомнить старый анекдот "Кстати, о музыке: вчера занимался сексом на рояле. Неудобно"). О том, что грехопадение все-таки произошло, мы догадываемся не столько по эротическому танцу все на той же крышке, сколько по тому, что рояль стремительно взмывает вверх, как это бывало на концертах Либераче, унося счастливых любовников. По-моему, кроме Додина, никто не додумался до такого, а уж в этой области потрудилось немало талантливых людей.

Фантазия бьет из него ключом. То он преподносит вам корриду, где тореадор - один из "стариков", бык - несчастный, затравленный узбек, а вместо бандерилий используются вилки. То смешит приказом, по которому все солдаты должны немедленно сдать кал на анализ, и вся сцена оказывается усыпанной сотнями спичечных коробков, в которых содержится предмет анализа. То вся сцена оказывается усыпанной цветными воз душными шарами, и солдаты надувают их, играют с ними и радуются им, как дети. А потом сами же безжалостно давят и топчут эти шары. Так, вероятно, человек сам и растаптывает все лучшее и чистое в своей душе. В спектакле много жестокости. "Десять хороших парней" мучают и травят одиннадцатого только потому, что он - узбек, только что из кишлака и ни слова не понимает по-русски. Потому что он беззащитен и не может за себя постоять. Потому что он доверчив, как ребенок, и его ничего не стоит обмануть и посмеяться над ним. И ничего не стоит приписать ему убийство, совершенное другим.

В спектакле много насилия. Стройбатовцы жестоки и циничны. Они издеваются над своим командиром, над узбеком, друг над другом, и, особенно, над женщинами. Сексуально озабоченные молодые здоровые парни, они грешат с кем попало и где попало, не слишком утруждая себя соображениями морального порядка. Как и в "Звездах", Додин вступается за попранное достоинство человека.

Своим предтечей в мировом театре Лев Додин видит Питера Брука. Сценография "Гаудеамуса" может служить иллюстрацией к книге Брука "Пустое пространство": совершенно пустая коробка сцены, вместо пола - покатый настил, припорошенный снегом. В настиле - невидимые квадратные люки, в которые то и дело проваливаются прохожие, чтобы затем выскочить из них до пояса уже наголо остриженными и в солдатской форме. В течение спектакля эти люки выполняют самые различные функции, но ощущение того, что армия это ловушка для молодых ребят, которые не могут ни объехать, ни обойти ее, - не исчезает.

Спектакль Додина с полным правом может быть назван балетным: там много танцев (как правило воплощающих несбыточные мечты трех героинь о суженом и счастливой любви); все массовые сцены - это пантомимы.

Режиссер вспоминает, как Дубровин, преподаватель во Дворце пионеров в Ленинграде создавал у своих учеников представление о театре, как о "ритмическом волшебстве".

Додин оказался исключительно способным учеником.

Наверх