Советская Махабхарата

В России надо жить долго, в том числе и спектаклями - добавим мы. И тогда увидишь буг времени.

Именно это чувство острее всего переживалось в день, когда Малый драматический театр в Петербурге праздновал юбилей «Братьев и сестер». Впервые спектакль этот сыграли 10 марта 1985 года. Тогда сработал закон странных сближений: наутро после премьеры стране объявили, что умер Константин Черненко. Ночью — знаю это со слов Льва Додина—в городе вывешивали траурные флаги, и актеры, расходясь на рассвете из театра, гадали, что бы это траурное убранство могло значить для новорожденного спектакля.

Пятнадцать лет назад ленинградский театр подгадал к смене эпох. Шестичасовое зрелище ударило по глазу и уху образом небывалого государства, в котором привыкли жить, но которое перестали ощущать. Открытие готовилось долго. Еще в конце 70-х ленинградские студенты поехали на Пинегу познавать собственную страну. Из северной экспедиции привезли не только впечатления советской деревни, мало изменившейся со времен войны. Они обрели там язык. «Пчнежские подзоли да супеси вот уже который год подкармливали отощавший город». Как этот зачин произнести и что с этой советской Махабхаратой делать в театре? Валерий Галендеев, педагог и режиссер речевого образа спектакля, очень смешно вспоминает и показывает Федора Абрамова на пороге работы, последствий которой никто тогда не предвидел. Не замечая своего сильного говора, писатель недовольно бурчал: «Изображать крестьянина при помощи фонетических штучек — это же пошлость». Студенты рискнули. Над абрамовской прозой как будто ноты расставили. Они открыли гармонию нередуцированных гласных («о» так «о», «у» так «у» — в полный звук), проникли в звуковой секрет твердого «г» (как пишется, так и говорится — «чего», а не «чево»), научились радостно соединять шипящие со свистящими в какой-то новой музыке. За подзояями и супесями была обнаружена речь. Городские мальчики и девочки, освоив диалект как речевую маску, осмелели от неожиданных возможностей. Проникнув в подлинность звукового образа, они одним махом преодолели дистанцию, отделявшую их от «народного эпоса».
В старой пьесе Сартра герой просит не докладывать о победе подробно: рассказанная подробно победа часто смахивает на поражение. Федор Абрамов подробно рассказал о победе деревни Пекашино над чужими и своими фашистами. Додин сочинил на основе абрамовской прозы подробную сценическую жизнь. Победу тут не отделить от поражения. Шестичасовое зрелище пробивалось в запретные зоны. Начинали сталинским обращением к «братьям и сестрам». В речи бывшего семинариста уловили продуманный ход к памяти христианской страны, отпавшей от старой религии и творившей «новую жизнь» (колхоз на Пинеге тоже именовался «Новая жизнь»). Советское обрабатывалось библейским: на этом строилась вся игра. Преломление хлеба, омовение, искушение, предательство, страдание и мука крестного пути, воскрешение из мертвых, бросание семени в землю и множество иных сюжетов, сцепляясь, творили и крепили сценическую ткань спектакля. Роевая жизнь на реке Пинеге приоткрывала свою мифологическую оснастку. Два десятилетия назад средствами театра Лев Додин начал исследовать природу «великой утопии», которую Россия попыталась осуществить в XX веке. Начал «Домом», «Братьями и сестрами», а закончил (если закончил) платоновским «Чевенгуром». Я писал о «Братьях и сестрах» сразу же после премьеры. Сказать, что за пятнадцать лет ничего не изменилось и что легендарный этот спектакль все так же жив и так же молод, значит не сказать ничего. Он жив, но не молод. И дело не только в критическом для многих первых исполнителей возрасте. Существуя по законам живого организма, «Братья и сестры» вобрали в свою память то, что было прожито нами в эти пятнадцать лет. Говор тот же, но спектакль существует в ином воздухе и в другой стране. Смысловые сдвиги всего очевиднее в том, на что откликалась душа тогда и на что сейчас. Тогда играли историю истребления людей властью. Последняя казалась чумной заразой, занесенной в эту деревню. Акцент кремлевского горца и пекашинский говор никаким образом не соединялись. Теперь соединились. Теперь это спектакль о народе, из толщи которого любая прочная и долгая власть, в том числе советская, произрастает. Замечательно играет эту тему Сергей Бехтерев. Его Уполномоченный, узкоплечий плюгавый инквизитор в старой шинелишке, с железными зубами, сам голодает вместе со своими детишками. Но с какой азартной волчьей хваткой этот верный сталинский мытарь взимает дань с умирающих от голода «братьев и сестер» своих (ГКО конца сороковых — «послевоенный заем»). Актеры укрепились в более сложной правде, которая была лишь намечена в середине 80-х. Нет возможности портретировать эволюцию каждого исполнителя, но об одном сказать хочу отдельно. Петр Семак вырос за эти годы в актера национального значения. По крайней мере в юбилейный вечер он играл Михаила Пряслина на этом уровне. Нет, он не искал «загадочную русскую душу», он играл конкретного Михаила Пряслина из деревни Пекашино. Но мощь чисто пластического проникновения в отдельно взятую жизнь такова, что за этим самым отдельным Пряслиным вставал образ земли и страны, в кото xt/javascript"> рой существуем. Чудо художественного объема. П.Семак играет первый корявый деревенский порыв любви, когда мужичок-подросток, как-то смешно раскорячившись и раскинув руки, будто курицу, пытается заловить вдовушку-соседку. П.Семак не боится сыграть тупость души своего Михаила: став маленькой советской властью, он видит врага в любом, кто не подчиняется колхозным правилам. Пряслин у П.Семака способен исторгнуть безмолвный стон (именно так — безмолвный), когда сцену заполняют воскресшие мужики, а с ними вместе его погибший отец. Кажется, именно в этот момент публику пробивает дрожь сопереживания и какого-то даже восторга, единящего зал на уровне того самого «коллективного бессознательного», которое есть основа подлинного театрального события. На Михаиле Пряслинс стоит Пекашино — в этой привычной фигуре речи спектакль обнаруживает скрытый смысл. Пекашино на Пряслине действительно стоит, давит, плющит его, не дает вырваться из колеи. Михаил идет коренным в упряжке, идет в шорах, не задумываясь над «общими вопросами». Они возникают тогда, когда ситуация ставит героя против односельчан. Пряслин решил спасать председателя колхоза, которому грозит 58-я статья (выдал мужикам немного хлеба). Михаил написал своими плохо гнущимися пальцами обращение к властям и с этим листком обходит дома на Пинеге. Пекашинцы отказываются подписывать «коллективку» (произнесите это словцо с полнозвучным «о», чтобы острее прочувствовать его темный советский ужас). Деревня затаилась, и, оставшись в полном одиночестве, Михаил извлекает из себя полумысль, получувство, которое за годы жизни спектакля неизмеримо выросло в своем значении: «Ну, народ! Сука народ». Пряслин-Семак произносит это не столько с гневом, сколько с некоторым удивлением и печалью, направленными и на себя самого. Будто шоры спали с глаз, а отупелая душа проникла в самый важный «общий вопрос», имеющий отношение к истокам народной судьбы и беды.
Анатолий СМЕЛЯНСКИЙ
P. S. На поклонах актеры пели песни, сочиненные во время своих странствий на Пинегу. Потом убрали кресла в зале, расставили столы, водку и закуску. Меню пекаишнекое (режиссер и это предусмотрел): капуста, пирожки с картошкой, огурцы. Мой сосед художник Эдуард Кочергин тут же объяснил, что сидим мы за столом, им сработанным для спектакля «Дом». Рассказал подробно, как делается такой стол в деревне, какие кругляши идут на ноги — козлы — и какие доски надобны для столешницы. Изделие оказалось изумительной простоты и прочности, точно так же, как рожденный Кочергиным образ «Братьев и сестер». Сценическое пространство, вход в которое преграждают жерди-прясла (вот где корень героя), стена деревенской избы, как бы зависшая в пустоте. Стена-экран, стена-земля, стена-плот. Деревянная метафора России, «плот», на котором «Братья и сестры» вот уже пятнадцать лет плывут по всему свету. За тиной оказалось несколько иностранцев: они смотрели «Братьев» на предмет очередного фестиваля (на этот раз в Нью-Йорке). Выпивая и закусывая, гости обсуждали музыкальный рефрен спектакля: «Наш паровоз, вперед лети, в коммуне остановка». Гостей занимало, почему так часто этот фанфарный мотив звучит и что этот «song» значит. Один спросил, а другой, видимо, более осведомленный в нашей истории, ответил: «This is Russian patriotic song». Тот, что спрашивал, был вполне удовлетворен ответом.
«Русская патриотическая песня» про паровоз, который летит вперед, спета до конца. Где назначена следующая остановка — не знаем. Пятнадцать лет назад в Ленинграде, расходясь с дружеской попойки, актеры увидели траурные флаги. В марте 2000 года в городе Санкт-Петербурге никаких флагов не было. Было темно, зябко и по-мартовски грязновато. Весна робко вступала в свои права, в машине работал приемник, не по-ночному бодрый голос зазывал посетить какое-то новое шоу. Обещали «эротические пляски вокруг ритуального шеста». Да, в России надо жить долго.

Наверх