Метод и школа (окончание статьи)

Вообще-то у Додина замысел будущего спектакля имеется всегда. Тому подтверждение — предварительная, как правило, работа с художником, нередко изготовление макета оформления уже к началу проб. Но этому исходному замыслу никогда не придается статус непреложного закона или же путеводной звезды. За ним сохраняется значение рабочей версии, предложения для внутренней ориентировки режиссера.

Истинный замысел и подлинное решение приходят только в совместной работе с актерами. И не потому, что артисты должны-де проглотить незаметно внедренную в них идею режиссера, да так, чтобы они со временем приняли ее за собственную. Додин уверен: жизнеспособен лишь замысел, совместно рожденный, имеющий десятки степеней углубления и уточнения. В конечном счете зрителю предстоит встреча с авторской волей Додина, но впитавшей в себя множество творческих воль (а не исполнительского энтузиазма) всех участников работы.

Пожалуй, присутствие в процессе проб человеческого (а не актерского) начала, человеческого по преимуществу — наиболее фундаментальная черта режиссерского метода Додина. Артисты часто слышат: нам нужно представить себе, что происходит между людьми, а не то, как сыграть эту пьесу в театре. На репетиции «Пьесы без названия» Додин останавливает артистов, которые репетировали Василия, Венгеровича и Осипа: «У вас сейчас действуют три персонажа — лакей, еврей и бандит. Это всё театр масок. А у людей все сложнее».

Человеческая сложность для Додина прежде всего сложность личности человека-артиста, которую не положено прятать в тень ради создания образа. Если что-либо от этой сложности не перейдет во внутренний состав роли — она пуста, нечему развиваться: хотели сотворить новую сущность, а выработали еще один сценический знак. Во время репетиций того же спектакля Додин обратился к Сергею Курышеву, примеривавшемуся к роли Платонова: «В лучшие моменты проб я вас узнаю в Платонове (многие привыкли думать, что лучшие моменты — когда артиста нельзя узнать. — В.Г.). Себя открыть надо, а не образ нащупать. Надо не образ открывать, а влюблять себя в это существо».

Спектакль долго репетируется в комнате. После выхода на сцену, иногда очень короткого, снова репетиционное помещение, которым может быть и рабочий кабинет Додина, и самое неожиданное место — например, зрительский буфет. Снова сцена. Комната. Многие спектакли начинали свою историю вообще вне театральных стен: «Вишневый сад» — в старинной шотландской усадьбе, затем — в поселке на Карельском перешейке, «Чайка» — на берегу озера вблизи селения Будогощь, «Пьеса без названия» — в конгресс-холлах парижского отеля «Home Plaza»...

В этих условиях пространство, среда остаются не сценическими, определенными замыслом и макетом, а каждый раз предоставляют свободу для воображения артистов и режиссера. Додину менее всего нужен принцип расположения фигур в пространстве. Додин-«методист» был бы вполне счастлив, если бы актеры, каждый раз приходя на спектакль, не знали, откуда выйдут, где встанут, куда сядут, когда погаснет или вспыхнет свет, а в идеале — лишь смутно предугадывали сегодняшнее поведения партнера по игре и тем более не знали наизусть его текста. Это создало бы условия для подлинно импровизационного самочувствия. Но Додин — ас режиссуры, повелитель сценического пространства и времени рано или поздно осуществляет свое право на создание непреложно точного сценического рисунка. Однако чем позже, тем лучше. Во всяком случае не раньше, чем артисты зажили в свободной среде, объединенные поиском общего смысла и не обремененные необходимостью работать на рисунок.

Но прежде чем артисты окажутся способны порождать собственные рисунки и смыслы, надо изучить очень и очень многое. На четвертом месяце проб «Пьесы без названия» Додин размышляет: «Чего нам не хватает? Станиславский сказал бы — этюда. Знаний». Предельно закономерное сближение понятий «этюд» и «знание». Для Додина этюд — это также способ расширения познаний о персонаже, пьесе, жизни, в ней текущей. Но еще и инструмент связи вымышленной, предлагаемой ситуации с собственным житейским опытом, сближения системы ориентации персонажа и своей личной. На довольно отдаленном от начала репетиционном этапе Додин замечает: «Пока у нас ни один персонаж не отвечает себе на вопрос, почему он здесь появился? У всех один ответ: потому что началась моя сцена». Смысл замечания: системы ориентации, а главное, системы мотивации у артиста и персонажа пока еще грубо разделены. До конца они и не сольются — персонаж всегда останется под контролем артиста, но резервы для их сближения еще очень велики.

Серьезная проблема импровизационного самочувствия, над которой бьется Додин, — противоречие между накапливающимся репетиционным опытом и непредвзятостью сиюминутного зрительного, слухового и психического восприятия. «Для многих из вас часто готовое, то, что вы уже нарепетировали, гораздо важнее того, что происходит сейчас». А сиюминутно складывающееся, с оттенками непроизвольного восприятия и нечаянной реакции, — и есть то главное, ради чего до полуночи тянутся радостно-мучительные пробы. Чтобы избежать стагнации восприятия, формальных и механических реакций, Додин не устает перетряхивать пьесу, сцену, эпизод, меняет композицию, смысловой анализ, исполнителей ролей. Чтобы понять эстетическое додинское кредо, надо знать, что у него форма — производное от волнения, но никак не наоборот. Форма ищется постоянно, но она должна знать свое место (именно свое) в гораздо более увлекательном для Додина поиске...

Театр Додина с годами всё менее идентифицирует себя как «театр и только театр», а сам Додин себя единственно как режиссера: «Если говорить о жанре, то я скорее философ, размышляющий главным образом о себе, о своем понимании добра и зла, о том, что справедливо и что нравственно, а что подло и жестоко. Но поскольку я театральный режиссер, то эти свои размышления я воплощаю в ткани спектаклей».

Парадокс Льва Додина в то же время и парадокс театра — его одиночество публично. И даже не только публично, но в некотором роде и коллективно. Театр — единое духовное целое — коллективная художественная душа — среда для философствования и в то же время для наполнения образами — место, где Лев Додин бывает счастлив. «Я так счастлив бываю на репетициях — это своего рода приостановленное время. Так бывает, когда ты один».

Цитаты из репетиции «Пьесы без названия» по записи А.А.Огибиной и автора.

Наверх