Крест-накрест

Шекспировский "Король Лир" в постановке Льва Додина на сцене питерского Малого драматического театра оказался самой современной пьесой сезона.

Война, в сущности, заявлена сразу. Художник Давид Боровский резко выдвинул в маленький, тесный зальчик театра сценический помост, освободил его от ненужного реквизита и набил на черные стены светлые доски - крест-накрест. Знак войны, ну или заброшенных домов, в данном случае это одно и то же. Война у персонажей этого спектакля в крови, она руководит их поступками, словами и тайными помыслами. Жители города, пережившего блокаду, а теперь ставшего центром нарождающегося нацизма, знают, о чем речь. Да что там, спуститесь в метро - вас затолкают локтями, откройте окно - услышите нецензурную брань, включите телевизор - там все кричат, в эстрадном экстазе или в политических спорах. Словом, столь обжигающе современного спектакля давно не приходилось видеть. Новая драма со всеми ее претензиями на актуальность и остроту может отдыхать. Вон оно, зеркало, поставленное перед нашим временем. "Лир" у Додина играется о каждом из нас, переживающих распад государства, террор и агрессию окружающей среды. Он о том безумном времени, когда мирное слово "семья", похоже, утратило свое истинно природное значение и обрело совсем иной, криминальный смысл.

Шекспировского "Лира" у нас знают как трагедию отца, преданного злодейками-дочерьми. Сюжет этот крутили туда-сюда, переносили в иные времена, обостряли, декорировали, но суть не менялась практически никогда. Впечатление такое, что Лев Додин поставил какую-то другую пьесу, до сих пор нам неизвестную. Его спектакль живой и непредсказуемый настолько, что ловишь себя на странной для театроведа мысли: "Интересно, что будет дальше?" Исследователи, конечно же, давно писали правильные слова о трагической вине шекспировского героя, но Додин, кажется, впервые попытался разобраться в этом на сцене. А в самом деле, что толкнуло молодых, красивых женщин на столь бесчеловечные поступки? Отчего брат пошел на брата, а отцы с такой легкостью проклинают детей? Разбирались долго, почти три года (столько шли репетиции - непривычно в наше скорое на решения время), перепробовали все переводы и все отвергли. В конце концов решились на новый, прозаический, максимально приближенный к оригиналу. Перевод Дины Додиной резкий, грубый, не приукрашенный поэтичностью, от которой театр явно бежал, как от штампа, живую жизнь убивающего.
Здесь Лир (Петр Семак) посылает своего подданного в ж..., Шут (Алексей Девотченко) называет короля не дураком, а матерным аналогом на букву "м", и никто не вздрагивает от неожиданности, ни в зале, ни на сцене, все привыкли. Как привыкли дочери Лира к пустым словам о любви, они даже и притворяться не стараются - в этом балагане сойдет и так. Их папаша (седая борода, длинные волосы небрежно схвачены в хвост) появляется в ночной рубахе до полу и шерстяных носках, садится на стул спиной к залу и, время от времени поворачиваясь, подмигивает и корчит рожи, язык высовывает - вот какая у нас забава сейчас пойдет. Забава пошла дальше некуда. Корделия (Дарья Румянцева), та еще диссидентка, выкинула фортель, не захотела в очередной раз унизиться, а он ее за волосы и проклинает, криком кричит: "Лучше бы ты не рождалась". И ведь не сказать, что Лир дочерей своих не любит, просто та, другая "семья" для него важнее. "Папа, ну зачем тебе эта безобразная свита?" - умоляюще вопрошает его Гонерилья (Елизавета Боярская). Если задуматься, то и вправду, зачем? А затем, что без своих лихих парней он уже и не властитель, не крестный отец, не пахан - вот и весь ответ. За это, сами понимаете, стоит биться.

В этом спектакле все за что-то бьются, живут по принципу "Когда падают старики, поднимаются молодые". Вот Глостер (Сергей Курышев) - преданный слуга, такой же длинноволосый и бородатый - одного своего сына, Эдгара (Данила Козловский), не замечает вовсе, а Эдмунду (Владимир Селезнев), сыну побочному, всякий раз кричит в лицо: "Ублюдок". Тот поранил себя ножом, но отец, достав платок, не кровь сыну останавливает, он вещественное доказательство измены подбирает, месть важнее родственных чувств. "Я не ублюдок!!" - вот что пытается доказать ужасающими своими поступками молоденький мальчик, умирающий в этом спектакле не на дуэли, как у Шекспира, а в короткой и страшной драке с братом. Удар ножом, и жизнь кончилась, не успев начаться. У Додина всякий, самый чудовищный поступок имеет объяснение. Здесь Кент (Сергей Козырев) так издевается над Освальдом, слугой Гонерильи, что его и в самом деле унять можно только колодками. И даже страшное ослепление Глостера не просто чьим-то злым извращением вызвано, а местью - на войне, знаете ли, как на войне, не до сантиментов. Помните русского офицера, чеченскую девушку убившего? Или солдат американских, над иракскими заключенными издевавшихся? Вот и тут о том же.

Когда Глостеру выкололи глаза, свет в зале погас, и сцену доиграли в полной темноте, чтобы каждый смог примерить на себя, каково это - ничего не видеть. И только тут этот абсолютно беспомощный и жалкий человек, уже не воин, не верный соратник, начал что-то чувствовать. Когда один его сын зарезал другого, слепой старик нащупал нож, мазнул сыновьей кровью по своим бесслезным глазам и умер, спросив с живым вдруг отчаянием: "Ты убил его?" Нечто подобное пережил и Лир. В сцене бури он заставляет своих подданных раздеться догола, сам раздевается, и, честное слово, ничего более жалкого и беспомощного, чем обнаженное человеческое тело на поле брани, видеть не приходилось. Только у Лира минуты прозрения быстро сменяются привычной ненавистью. "Бить, бить, бить", - кричит король о своих дочерях, остановиться не может. И это не он в спектакле Додина сошел с ума, это мир вокруг обезумел. И до слез жалко тут не одного Лира, жалко их всех, несчастных и обреченных.

За этим "обыкновенным" (как в фильме Михаила Ромма) кошмаром у Додина наблюдает Шут, место которого не на сцене, а рядом с нами, в зале, где поставлено раздолбанное, всеми своими струнами открытое пианино. В клоунском жабо и красных перчатках он сопровождает действие каким-то подобием "Собачьего вальса" и жесткими, беспощадными комментариями. Вот только когда пришло ему время уходить, бросив остающимся последнее, прощальное пророчество, пианино заиграло вдруг само, без чьих-либо человеческих усилий. "А, вот в чем дело!" - догадался этот злой мудрец и исчез из спектакля. Тогда-то и стало по-настоящему страшно, потому что ведь и в самом деле от нас, кажется, больше ничего не зависит. Машина запущена и будет катиться в сумасшедших ритмах регтайма до тех пор, пока не разобьется. То ли мир так устроен, то ли мы. Спектакль Льва Додина кричит об этом с такой отчаянной болью, которую давно не приходилось переживать в российском театре.

Наверх