Из Пекашинской летописи.

Несколько лет тому назад студенты Ленинградского института театра, музыки и кинематографии сыграли дипломный спектакль "Братья и сестры". Потом уже на сцене Ленинградского Малого драматического театра родился спектакль "Дом". К 40-летию Победы на сцене этого же театра режиссер Л. Додин вновь обратился к прозе Ф. Абрамова. Так возникли два вечера пекашинской летописи, объединенные в спектакль "Братья и сестры".

Не устаешь удивляться преображающему пространству сцены. Перед нами, прямо по центру, большой щит или стена деревенской избы, плотно сбитая из выщербленных бревен. По бокам от порталов раскачиваются на оси две длинные деревянные жерди. Они могут замкнуть сцену или, напротив, распахнуть ее для тех, кто захочет сюда войти. Ничего не выражающая деревянная стена, ничего не значащие жерди. Нулевая позиция - вне жизни, до жизни, без жизни. Еще .не театр - пустое пространство.

Потом на сцену, бросят, луч света, замелькают прямо на бревнах кадры военной кинохроники, прозвучит по радио знакомый голос. Речь обращена к братьям и сестрам, в ней сказано о том, что будет и на нашей улице праздник. Затем деревянный экран, эти скрижали пекашинской истории, поднимется вверх и откроет за собой группу людей, напряженно вглядывающихся вдаль. Стоп-кадр. Из канувшей эпохи, из прошлого смотрят на нас те самые братья и сестры, о которых поведает спектакль. Постепенно все обретет свой смысл и получит имя. Жерди окажутся тем, что в северных деревнях называют загородой, а деревянная стена, бесконечно преображаясь, откроет запасы мощной поэтической энергии: то перед нами потолок избы, то полог неба, то земля, то колыбель любви, то гнетущий образ все равняющей смерти.

В двух вечерах пекашинской летописи, этом огромном восьмичасовом действе, выжатом из абрамовской прозы, восстановлена целая эпоха военной и послевоенной жизни - год 1945-й и год 1949-й, незабываемые, каждый по-своему. В спектакле занята вся труппа, почти пятьдесят актеров, объединенных желанием сказать нечто существенное о нашей истории, нашей жизни, наших истоках. Вероятно, это желание и пробивает нас, как током, вызывая совсем не театральное, а живое человеческое чувство, ломает привычку к театральным средствам воздействия. Сцена и зал питаются общей памятью и общей болью, которая не зависит от того, жил или не жил ты в северном деревне.

Быт народа, уклад его нравственной и материальной жизни воссоздан в спектакле с терпеливой зоркостью и дотошной точностью. Телогрейки и кирзовые сапоги, трофейные лакированные туфельки, которые примеряют, сбросив портянки, запах мяса, которым впервые наелись досыта на празднике, запах банного листа, березового распаренного веника, которым воскрешают усталое тело, буханка хлеба, которую ритуально разрезают на много частей, чтобы помянуть погибшего отца, есенинский чуб Егорши и железные зубы уполномоченного Ганичева - все понадобилось для художественной переплавки прозы в театральное зрелище.

Изучены и сценически выражены народная речь, тот северный говор и интонации, в которые неотторжимо впечатана душа человека. Приникнув к роднику родной речи (фонетические раскопки делались в родной абрамовской деревне), услышали громадное многоголосие в самом этом говоре. Живая речь льется прямо из души, не ведая никаких преград, то бросая нас в темную глубину народного плача, то возвращая на грешную землю озорной соленой частушкой, которую тоже из песни не выкинешь (рядом с режиссером Л. Додиным и художником Э. Кочергиным среди сотворцом назовем и В. Галендеева, педагога-речевика, многое сделавшего для создания того, что можно назвать, речевым образом спектакля).

Проблема искусства и действительности, их взаимозависимости и зеркальности, совпадения и разнобоя. В один из нелегких послевоенных годов в Пекашино привезли веселую киноленту. Морем льется зерно, сияют улыбки сельских красавиц и лихих кубанских казаков, крутятся карусели на ярмарках и звучит песня о высоком урожае. Кадры известного фильма начинают вторую часть спектакля, проецируются на деревянный экран, а потом, когда экран поднимется, поток зерна польется прямо на колхозников, на их стеганки и ватники, на их скорбные, настороженные, родные лица, не только скорбные, но и живые, восторженные, мечтающие...

Историзм мышления не позволяет отпечатывать жизнь в одну краешку, подправлять историю ту или другую сторону. Смена и столкновение разных бытовых реалий, смена и столкновение разных характеров. Тысячи оттенков в одном говоре, тысячи оттенков в народных характерах, произрастающих на одной почве. Никакой идеализации этой почвы - как у Абрамова. Никакого прекраснодушия или противопоставления города и деревни - единая судьба братьев и сестер, разделенных не по месту жительства или каким-нибудь иным признакам, а по душевной стати: так разделяются, непримиримо Михаил Пряслин и Егорша. Линия раздела часто проходит не между людьми, но через сердце каждого. Суровая абрамовская диалектика высокого и низменного, благородного и предательского выражена через каждую судьбу, никого не миновала печать времени и места.

Эта деревня вынесла войну и одержала победу, эта деревня не приняла любовь Михаила Пряслина и Варвары, потому что, затопленная бабьим горем и одиночеством, не смогла оставить невредимым островок внезапного счастья. Эта деревня низко кланялась своей Анфисе Петровне, тащившей председательский трудный воз во время войны, и эта же деревня не нашла для нее доброго слова, когда Анфису с председательского места убирали.

Коллективный образ деревни воссоздан актерами с той душевной и духовной затратой, которую давне не предъявляла наиа сцена. Так играли в молодом "Современнике", так, вероятно, вообще должны играть в театре, когда знают, зачем собрались вместе и что хотят сказать людям, пришедшим к ним в дом. О каждом из полусотни исполнителей стоило бы написать отдельно - так весом личный вклад любого, даже эпизодического лица. Впрочем, тут никто и не чувствует себя эпизодическим лицом. От Анфисы - Т. Шестаковой, Ганичева - С. Бехтерева, Пряслина П. Семака Лукашина - Н.Лаврова, Варвары - Н. Фоменко или деревенского придурка Юры - И.Скляра - все успевают прожить в спектакле целую жизнь, за которой следишь неотрывно.

Понятию народной сцены возвращен первоначальный высокий смысл, так же как понятию ансамблевой игры. Способ существования в народной сцене - полное психологическое проживание личной ситуации, которая так или иначе включается режиссером и художником в пластически выраженную общую картину. Глаз, приученный к метафорической скорописи современной сцены, не раз поражается той содержательной игре, которую ведут с пространством актеры. Любое их передвижение по сцене, любое изменение света или угла наклона деревянного занавеса оказываются смысловым и эмоциональным поворотом спектакля.

Чтобы передать характер этих поворотов, пришлось бы воспользоваться не словесной, а какой-нибудь нотной записью. Важнейшие события спектакля совершаются часто не в словах, а на той немой глубине, что выражает себя в глазах, жестах, коллективном всплеске горя, радости или духовном порыве, не успевающем оформиться в слове. Так рождается в спектакле образ первого послевоенного сева, когда, выхваченные лучами света, плывут на нас лица женщин, каждым взмахом своих рук дарящих жизнь земле. Так рождается образ бабьей "кучи-малы", этой горькой метафоры женской обездоленности и бесприютности, когда пережившие войну пекашинские бабы, тесно лепясь друг к другу, неожиданно образуют нечто вроде огромного единого человеческого тела, распростертого на весенней земле и обращенного к солнцу с мольбой и надеждой. Играют не обычную пьесу, а своего рода сценарий, сотворенный режиссером в согласии с ладом и строем абрамовской прозы. Театр и литература существуют не по законам зависимости или подчиненности, но по законам родства и любви, вживания, вчувствования. Перепутья личной жизни поняты как отражение путей и перепутий большой истории.

Как ждут первый пароход, подходящий к пекашинскому берегу весной 1945 года? Как встречают на празднике первого вернувшегося мужика из шестидесяти, ушедших на фронт? Что такое послевоенный сев, когда кажется, что земля оживает, а впереди быстрое и сытое счастье? Что такое праздник, оборванный общим бабьим плачем по погибшим? Что такое подпись, выведенная корявыми негнущимися крестьянскими пальцами в защиту невинно пострадавшего Лукашина? Что такое, наконец, мечта о всеобщем воскрешении, когда разом появляются в деревне все те, кто не пришел с войны, и бросаются к своим женам, старикам и детям, жмущимся к материнским юбкам?

Все эти сюжеты и десятки других, гораздо более мелких, но не менее важных спрессованы в один непрерывно развивающийся сценический образ, озвученный музыкой времени и места,- от речи, обращенной к братьям и сестрам, до последнего крика журавлиной стаи, высоко пролетающей над Пинегой. Мы столько раздавали по разным поводам дежурных комплиментов дежурным спектаклям, мы так научились превозносить среднее и серое, столько важных понятий истратили по пустякам, что, когда приходит черед сказать серьезные слова о действительно серьезном спектакле, приходится выбирать из тех, что часто и всуе были произнесены. Спектакль-роман? Спектакль-миф? Синтез режиссерских исканий, метафорического мышления и безусловной психологической и бытовой достоверности? Да, конечно, все так, похоже. Но прежде всего сопереживание своей истории, взгляд на нее изнутри, дрожь живой человеческой материи актера, передающей дыхание небывалого времени.

Нет, не исчезла из нашего театра душа народа, не может она никуда исчезнуть, пока существует связь живого театра и живой литературы. Эта литература дает сцене огромное содержание. Такой нравственной пробы и чистоты, что его хватает с лихвой на два спектакля, на два вечера, и все равно многое остается недосказанным, недожитым, невыраженным. Что ж, ощущение открытости и незавершенности произведения искусства тоже, вероятно, входит в понятие большого спектакля.

Наверх